«Сальери и Моцарт»: из прошлого в будущее

«Опера – штука судьбоносная. Жорж Бизе умер вскоре премьеры «Кармен». Дмитрий Шостакович после «Катерины Измайловой» был «взят на карандаш». Да и у многих других композиторов после оперных премьер «возникали проблемы». Зачем им все это надо? »

Так думал я лет десять назад, сидя в вагоне московского метро с банкой джин-тоника «Очаковский» (между нами, гадость редкостная). Предо мной стоял гамлетовский вопрос («что же делать? »), ответ на который, впрочем, уже давно был («да»). Опера на текст очень маленькой пушкинской трагедии про Моцарта и Сальери. Зачем ее писать, если есть уже опера Римского-Корсакова?

Да и сейчас, десять лет спустя, я, аналогичным образом, думаю, надо ли теперь писать об этой опере этот текст? Да и вообще, композиторское ли дело – заниматься разъяснением собственной музыки для почтеннейшей публики? Так ведь и на эти вопросы ответ есть: сказал «а», говори «бэ». Зачем же тогда спрашивать, да еще у себя?

Зачем… Да незачем, конечно. Предыдущие два абзаца – характерный пример так называемой «рефлексии», попытки осознания собственных действий. Вы видите, как это утомительно? Видите, как трудно писать, постоянно думая о том, как и зачем ты пишешь? Рефлексия – враг действия.

«Мне бы хотелось, чтоб в музыке твоей оперы было действие, – говорил мне тогда Олег Митрофанов, – вот если бы ты написал «Моцарт и Сальери» по Пушкину…». С этого все и началось. Насколько я понимал, идея Олега Митрофанова выглядела примерно так. Есть опера «Моцарт и Сальери» у Николая Андреевича Римского-Корсакова, известного и всеми уважаемого композитора. И вот, скажем, появляется некий неизвестный композитор со смешной фамилией Куличкин, который напишет на этот же текст оперу не хуже (! ) Римского-Корсакова.

«Как же это так написать-то, чтоб было лучше Римского-Корсакова? » – спросите вы. Дело в том, что в тексте маленькой трагедии Пушкина есть места, с трудом переводимые на язык музыки. Например, где Моцарт садится за рояль и что-то играет. Что пушкинский Моцарт может играть? Музыку «реального» Моцарта? Допустим. А почему она производит такое особенное впечатление именно на Сальери? Ведь музыка реального Моцарта на реального слушателя произведет впечатление музыки реального Моцарта. И только. Как слушатель попадет «внутрь» сознания пушкинского Сальери? Вопрос… Кроме того, создание музыкального образа пушкинского Моцарта – задачка еще та. Моцарт Римского-Корсакова похож на кого угодно, только не на реального Моцарта. Конечно, в опере Римского-Корсакова многое меняется, когда начинает звучать «Реквием» реального Моцарта. Но «Реквием» реального Моцарта оказывается настолько выше «моцартообразной» музыки Римского-Корсакова, что от такого «момента истины» резко теряет в силе вся опера целиком.

«И, конечно, в опере Римского-Корсакова очень много рефлексии,» – подвел итог Олег Митрофанов. Может быть, это и не было итоговой фразой. Не помню. В общем, к 2004 году оперу на текст пушкинской трагедии я написал.

Не буду рассказывать о том, как я старательно обходил грабли, на которые некогда наступил Римский-Корсаков. Возможно, я наступал на другие грабли, пытался искать грибы в зарослях крапивы и даже падал в отверстия канализационных люков (может, и не падал, конечно, но «аромат», определенно, ощущал). Впрочем, химические реакции окружающей среды меня мало интересовали. Видимо, помимо результата увлекательным оказался и сам процесс.

«Только опера ваша должна называться «Сальери и Моцарт», потому что «Моцарт и Сальери» есть уже у Римского-Корсакова,» – узнав о замысле, сказал Алексей Алексеевич Муравлев, мой преподаватель по специальности, профессор РАМ им. Гнесиных. «Это эксперимент, который вам очень много может дать,» – таков был его вердикт относительно идеи в целом. Ну и, конечно, впоследствии он мне очень много помогал.

Первые «лавры оперного композитора» я собрал за год до премьеры. В летнюю сессию 2003-го года мне поставили неаттестацию по специальности (факт в те годы уникальный). Председатель комиссии, зав. кафедрой композиции Кирилл Волков в максимально вежливых и корректных выражениях наедине объяснил, что кафедра не может поставить мне положительную отметку, поскольку у них нет критериев для оценки подобной музыки. В переводе на человеческий язык это означало следующее. Против «Сальери и Моцарта» решительно высказался доцент Андрей Головин. Что ему там не понравилось – совершенно неизвестно. Видимо, он лучше меня знал, как надо правильно писать оперную музыку.

В опере «Сальери и Моцарт» был только нотный текст, безо всяких там указаний на действие (типа «такой-то пошел туда-то и сделал то-то»). Все происходящее на сцене – спектакль Олега Митрофанова. Конечно, спектакль не совпадал со схемами, которые у меня так или иначе сложились при работе над музыкой. И совершенно неожиданным оказалось решение спектакля «в стиле символизм». Оно каким-то странным образом очень точно соответствовало музыке. Мало того, оно соответствовало музыке, написанной исходя из совершенно иных, никак не связанных с символизмом предпосылок.

На самом деле, это удивительный факт. Казалось бы, все в опере «Сальери и Моцарт» было направлено на соответствие пушкинской драматургии (по крайней мере, мне очень хотелось этого достичь). Спектакль, вроде бы, нисколько не противоречит музыке. Тогда объясните, пожалуйста, откуда здесь символизм? Почему отсутствует противоречие между пушкинским текстом и символическим решением спектакля? Почему именно символическое решение настолько убедительно?

Думаю, кто-нибудь когда-нибудь ответит и на эти вопросы. А я, вместо занятий композиторской рефлексией, расскажу вам, что было после.

В 2005-м году меня принимают в Союз композиторов. В 2007-м я оказываюсь участником международного фестиваля современной музыки «Грунер-фестиваль». В 2008-м симфонический оркестр Пермского оперного под руководством Валерия Платонова играет Концертино для симфонического оркестра. Некоторые друзья-музыканты просят написать сочинения для их инструментов. В общем, типичное начало счастливой композиторской судьбы.

Причем тут «Сальери и Моцарт»? «Эксперимент, который вам очень много может дать,» – сказал десять лет назад Алексей Муравлев, а он таких слов на ветер не бросает.

• «Сальери и Моцарт» стал огромной частью моей биографии;

• «Сальери и Моцарт» сберег мне нервы в десятках ситуаций 2-й половины 2000-х;

• «Сальери и Моцарт» научил меня не обращать внимания на мнения «очень третьих лиц»;

• «Сальери и Моцарт» дал мне почувствовать широчайшую гамму переживаний, связанных с композиторской профессией.

Как так произошло? Очень просто. Премьерный спектакль, на сегодняшний день, оказался единственным. Даже видеозаписи спектакля могло не быть. Но она все-таки есть (что уже своего рода чудо).

Со дня премьеры прошло почти восемь лет. Ни одно из моих сочинений не вызывало у моих знакомых столько скептицизма, как опера «Сальери и Моцарт»! Я-то, конечно, знаю, как она будет звучать, если дать ей сделать это в полную силу. И верю, что «Сальери и Моцарт» найдет дорогу к своему слушателю. Десять лет со дня начала работы, почти восемь – со дня премьеры… Сколько еще уйдет на поиски? И родился ли, вообще, этот слушатель?

***

Что ж, дорогие читатели, надеюсь, история показалась вам если не поучительной, то, по-крайней мере, забавной. Попробуйте сходить в оперный театр. Послушайте современные оперы, обратите внимание, как их ставят. Выводы сделать легко.

И самое главное. Какие бы выводы вы ни сделали, помните: от вас сейчас зависит гораздо больше, чем вы думаете. Быть может, это самый универсальный урок, который «Сальери и Моцарт» готов преподнести всем желающем, независимо от профессии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

CAPTCHA image
*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>